Приключения мистера Барра в стране большевиков

К одной из страниц путевого дневника, который 26-летний искусствовед Альфред Барр (1902–1981), будущий основатель и первый директор нью-йоркского Музея современного искусства (MoMA), вел во время поездки в СССР, приклеен клоп. Это не просто клоп, а московский клоп, из гостиницы «Бристоль», где Барр остановился вместе со своим приятелем из Гарварда Джери Эбботтом (1897–1982) зимой 1927–1928 годов. До недавнего времени Эбботт изучал физику, но теперь заинтересовался искусством; когда в 1929-м откроется MoMA, он станет заместителем директора. Здесь, в Москве, он тоже ведет дневник. Записи Барра опубликуют в 1978 году в журнале October, записи Эбботта — там же, но на 35 лет позже. Теперь оба дневника выпущены на русском языке издательством «Ад Маргинем Пресс».

Напрашивается их сравнение со знаменитым «Московским дневником» Вальтера Беньямина, посещавшего столицу СССР годом ранее. Его записи, охарактеризованные Гершомом Шолемом, другом философа, как «история неудачного домогательства» к актрисе Асе Лацис, столь же интимны, сколь и поэтичны. Заметки Барра и Эбботта совсем не такие: если они и рождены из чувства, то, скорее, из чувства долга («Писал этот дурацкий дневник весь вечер», — зафиксировал свое раздражение Барр). Эбботт моментами был особенно скрупулезен: он не только перечислил все работы импрессионистов и постимпрессионистов из национализированных собраний Сергея Щукина и Ивана Морозова, но и зарисовал декорации нескольких спектаклей.

Читая эти дневники, ожидаешь найти ответ на вопрос: подглядели ли герои во время поездки что-то такое, что пригодилось им потом при организации MoMA? Ведь в Москве с 1919 года работал Музей живописной культуры, где не просто показывали авангард, но экспериментировали с развеской и экспликациями (по иронии судьбы МЖК упразднили в год основания MoMA). Но ни один, ни второй не оставили подробных описаний визита в МЖК. Барр лишь отметил, что именно здесь они «обнаружили коллекцию великолепнейшей русской живописи XX века, куда лучше, чем в Третьяковке».

Вообще, интересы Барра и Эбботта выходили далеко за пределы авангарда. Много времени они посвятили изучению икон, которые в годы нэпа были еще вполне доступны, и даже приобрели несколько штук (наряду с двумя картинами «шестнадцатилетнего крестьянского парнишки», ворохом детских книг и самодельных игрушек). Незнание русского языка не помешало им погрузиться в мир театра — смотрели и Мейерхольда, и синеблузников, и постановки Вахтангова. «В Москве, двухмиллионном городе, двадцать пять репертуарных театров. Нью-Йорк с трудом поддерживает один», — поражается Барр. «Когда вернусь домой, как бы не потерять интерес к театру после превосходной игры русских (ведь так и будешь сравнивать)», — беспокоится Эбботт.

Частью культурной программы было и кино, в котором, по мнению Барра, «революция породила великое искусство, пусть даже зараженное пропагандой». Он одобрительно замечает, что в «Броненосце „Потемкин“» Сергея Эйзенштейна «никто не занимается любовью». А вот комедия Льва Кулешова «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» (на героя которой Барр даже походил внешне) положительного отзыва не удостоилась.

Удручающее впечатление на гостей из Нового Света произвела московская архитектура, включая конструктивистскую. Не секрет, что задумки передовых архитекторов не могли быть реализованы на должном уровне, в чем американцы убедились в гостях у лидера «Левого фронта искусств» Сергея Третьякова, который жил в доме Госстраха, построенном по проекту Моисея Гинзбурга. «Водопровод и канализация никуда не годятся. Прошел всего год, а стены потрескались, швы разошлись, и в целом здание имеет весьма неприглядный вид», — записал Эбботт. Помимо Третьякова, приятели навестили Александра Родченко, Давида Штеренберга, Сергея Эйзенштейна, познакомились с Анатолием Луначарским, Всеволодом Мейерхольдом и другими.

Вскоре авангард «остановят на бегу», а некоторые из их московских знакомых станут жертвами политических репрессий. Но это впереди, а пока Барр запишет в дневнике: «Очевидно, что художественный талант нигде больше так не пестуется, как в Москве. Лучше я буду здесь, чем в любом другом месте на земле».