Мемуары Эрика Булатова: живу, вижу, рассказываю

Вот идут облака, а перед ними громоздится лозунг «Слава КПСС». Или туда, за облака, устремляется слово «Иду». Или вот частица «Вот» вытягивается во весь рост на картине 2 на 2 м. Художественный язык Эрика Булатова узнаваем: можно очень сжато описать ту или иную работу, и она уже встает перед глазами.

Понятно, что и сам художник, которому, как только вышел этот номер, исполнилось 92 года, в представлении не нуждается. Один из столпов московского неофициального искусства, он широко известен в России и за рубежом. В рейтинге самых дорогих современных русских художников из ныне живущих он занимает теперь первую строчку, которая долгие годы оставалась за Ильей Кабаковым.

Популярности Булатова среди массовой аудитории, а не только среди искусствоведов, коллекционеров и вообще ценителей совриска и завсегдатаев выставок наверняка послужило появление одной его работы на обложке журнала Vogue и другой — на конверте совместного альбома рэперов Басты и Смоки Мо.

Такую же службу сослужат и мемуары «Эрик Булатов рассказывает», выпущенные популярным издательством «Бомбора», дочкой «Эксмо», и стоящие, скорее, особняком от большинства бомборовских книг.

Эрик Булатов действительно все рассказал, а не написал. Когда в августе 2024 года он попал в больницу, его жена Наталья Годзина и друзья предложили ему вслух, под запись, повспоминать о том и о сем, чтобы скрасить время, с перспективой на выход книги. Журналист Татьяна Пинская, вхожая в семью художника и снявшая о нем два документальных фильма («Небосвод Эрика Булатова» и «Весна во Флоренции»), составила план — ему и следовали. Примечательно, что Булатов никак не правил получившиеся расшифровки, что говорит о его уверенности в своем слове и памяти.

Читается книга легко. Живая речь Булатова — ясная, без витиеватостей, как и его картины, — обрела форму лапидарного текста, разбитого на небольшие главы. Творческий путь мастера по-настоящему особенный. Чего только стоят поездки, совершенные им во время учебы в Суриковском институте, когда лучших студентов на ледоколе отправляли на север к чукчам или же оформляли как матросов для путешествия в Индию (Булатову с соучениками приходилось обстукивать обраставшую ракушками палубу)! И если ставить руку надо было в Суриковке, то мозги, главный рабочий инструмент современного художника — в ходе подпольного обучения. Наставниками здесь выступали знаменитые три «Ф»: Фальк, Фаворский, Фонвизин, которые в стране победившего соцреализма презирались как художники-формалисты, а также искусствовед Михаил Алпатов, читавший избранным студентам на дому лекции о том, что в официальную учебную программу не входило.

События разных лет, которые припоминает Булатов, неожиданно и подчас контрастно рифмуются. Вот, совсем маленьким ребенком, он пытается проиллюстрировать эпизод из поэмы «Руслан и Людмила» — а вот уже работает в издательстве «Малыш» иллюстратором детских книг (самыми любимыми, по его признанию, стали «Золушка» и «Дикие лебеди»). Во время войны, школьником, он копирует уличные плакаты «Бей немцев» — а в зрелые работы включает язык советских лозунгов и запретительных табличек. Или, скажем, выставки. Дебютный для Булатова полулегальный показ работ в Курчатовском институте из-за внезапно нагрянувшей комиссии длится всего 45 минут (тут художника слегка подводит память: это было в 1965 году, а не в начале 1970-х, но проследить за этим следовало редактору), зато в 1988-м, первым из русских современников, он получает персональную выставку в парижском Центре Помпиду. И еще одно любопытное сопоставление. Студентом в поисках натуры для работы на пленэре художник набредает на табор цыган и по их просьбе расписывает брички, а спустя годы, уже живя за границей, оформляет на пару с Китом Харингом дирижабль, и тот поднимается в воздух с гигантской змеей на одном боку и словом «Перестройка» на другом.

Среди упомянутых в книге людей особую роль в жизни мемуариста сыграли художник Олег Васильев — ближайший друг и творческий союзник, поэт Всеволод Некрасов, чьи строки увековечены в ряде булатовских картин, жена Наташа и те самые три «Ф», открывшие ему глаза на природу картины. Отдельная глава, что довольно неожиданно, посвящена Марселю Дюшану и его творению «Дано: 1. Водопад, 2. Газовое освещение», которое было представлено публике лишь после смерти автора, до последнего уверявшего, что с искусством он завязал. «Дано» призывает зрителя посмотреть сквозь два отверстия в обветшалой деревянной двери, по ту сторону которой открывается вид на женщину с раскинутыми ногами в пейзаже. Булатов приходит к выводу, что эта работа, хотя и считается инсталляцией, является все же картиной, поскольку имеет материальную плоскость (обычно это холст, а тут — дверь) и внутреннее пространство. Он, таким образом, находит в Дюшане единомышленника, расширяющего границы картины. Сам Булатов сделал шаг в этом направлении, выстроив перед музеем Тейт Модерн в Лондоне замкнутый круг, образованный трехметровыми буквами, которые складываются в повторяющееся слово «Вперед». Эту работу он считает именно картиной, а почему — объясняется в книге.

Вообще, план, в соответствии с которым велись записи, предопределил смещение баланса между рассуждениями и воспоминаниями в сторону последних: книга задумывалась как доступная максимально широкому кругу читателей. Но вскоре переиздадут и теоретические тексты Эрика Булатова. Сборник готовит Сергей Попов, искусствовед и основатель галереи pop/off/art.