Красавица и гений: в одной связке к вершине Парнаса

Влюбой истории бывают главные герои, а бывают второстепенные. Вот и в истории искусства тоже, хотя ее порой пересматривают задним числом: некоторые прежние кумиры отодвигаются в тень, непризнанные гении возвеличиваются. Но в целом иерархия существует всегда. В просветительских текстах или пресс-релизах к выставкам, посвященным тем или иным художественным явлениям, главные герои называются поименно, а второстепенные спрятаны за формулировкой «и другие».

Иван Пуни (1890–1956) — из тех авангардистов, кого все-таки чаще упоминают персонально, нежели зарывают среди полу­анонимных «других». Однако упоминают его обычно в перечнях, через запятую. А жена его, Ксения Богуславская (1892–1972), и вовсе наделена довольно зыбким статусом, который, по сути, исключает любые попытки причислить ее к лику «амазонок авангарда» — пусть даже она и осталась в анналах в качестве участницы судьбоносных выставок 1915 года «Трамвай В» и «0,10». Более того, Пуни и Богуславская выступили спонсорами обоих проектов — трудно сказать, состоялось бы тогда что-нибудь без их финансовой поддержки. И все же их имена не первые в хрестоматийных списках периода «бури и натиска».

Почему так вышло, рассказано в книге Ольги Муромцевой и Алексея Родионова «„БУ-ММ!“: подлинная история Ксаны Богуславской и Ивана Пуни», изданной Музеем современного искусства «Гараж». И рассказ этот получился увлекательным: временами трогательным, временами авантюрным, а еще, что важно, сочетающим биографические обстоятельства с анализом творческой эволюции обоих художников.

Похоже, впрочем, что Ксана (так ее все называли) ставила интересы мужа выше собственной приверженности искусству. Причем она была ему отнюдь не музой, а, скорее, продюсером. Хочется, конечно, употребить еще и слово «соратница», оно имело отношение к реальности — вплоть до того, что, как предполагают авторы книги, некоторые работы Пуни были подписаны именем Богуславской и наоборот. Но все-таки особенно вдохновенно она действовала на поприще продвижения его творчества. «БУ-ММ!» — это восклицание как раз из лексикона Богуславской. Один из лидеров авангарда Михаил Матюшин в своих воспоминаниях охарактеризовал ее так: «Ксения Богуславская, неглупая и способная, видела в искусстве главным образом внешнее, как она сама говорила: „Надо сделать бу-мм“. То есть нашуметь вовсю».

Ксане вообще крепко досталось в письменных свидетельствах современников. То и дело в книге цитируются жесткие высказывания вроде того, что она «говорит, что она имеет право всеми руководить» (из письма Ольги Розановой), что она «уж очень льстива и ловка» (Николай Пунин). А Мстислав Добужинский прямо называет ее «пройдохой». Иван Пуни же предстает чуть ли не полной противоположностью Ксаны: «очень даровитый, острый на восприятие и усвоение» (тот же Михаил Матюшин), «держится он необычайно сконфуженно и робко» (Александр Бенуа), «тихий, скромный, интеллигентный человек, делающий живопись… вообще не нацеленную на внешние эффекты» (Пауль Вестхайм, берлинский издатель). Психологическая разница двух натур очевидна, тем не менее этот тандем оказался прочным и долговечным. Михаил Ларионов в парижском дневнике 1920-х годов записывает: «За Пуни делает все его устройство жизненное жена, но он не противоречит».

Выражение «подлинная история» в заглавии книги использовано не ради красоты слога: Муромцева и Родионов действительно преподносят эту двойную биографию без прикрас и утаиваний — насколько это возможно для ситуации, отягощенной мировыми войнами, революциями, переездами из страны в страну. А в финале даже излагают свою версию того, как получилось, что в наследии Пуни оказалось слишком много произведений, не выдерживающих экспертизы на подлинность.

Но вообще-то «БУ-ММ!» не скандальная, а, скорее, грустная, почти элегическая книга. Иван Пуни в глубине души был отнюдь не революционером, не ниспровергателем, он мечтал о такой трансформации живописи, которая бы породила новые идеалы и образы красоты. Его альянс с Казимиром Малевичем и чуть позже с конструктивистами, пожалуй, был обречен. Ему куда больше подходила Парижская школа, представителем которой он в итоге и оказался. Однако успех омрачился затяжной депрессией, а Ксана… Она боготворила его и опекала как могла, но желал ли он сам для себя участи подопечного? По счастью, авторы проявляют мудрость и не дают в книге ответов на гипотетические вопросы.